Все люди – братья?

Моему соседу по даче Анатолию Ефимцеву далеко за восемьдесят, но и в его фигуре, и в повадках сохранилось что-то мальчишеское. Он легок на подъем, и все вокруг знают, что руки у него золотые и что человек он безотказный. Одной старушке вскопал весной огород под овощные грядки, другой выправил забор, третьей наладил телевизор, а незнакомому старичку отремонтировал бензопилу. Кому-то помог посадить сад, кому-то построить дом. Предлагали ему за услуги деньги – не берет. А вот ежели угостят винцом – это пожалуйста. И тут иногда он не знает меры.

Однажды я упрекнул его за эту слабость, и он признался: до армии и во время службы спиртного в рот не брал, а вот после…

– Что-то случилось? Поэтому решил наверстать упущенное?

– Случилось. Бандеровцы проклятые. Нечисть! Нехристи! Сатанисты! – он сжал кулаки, побледнел. В глазах сверкнул огонь.

И начал рассказывать.

История первая

 После окончания Томского военного училища он прошел путь от комвзвода до командира роты отдельного десантного батальона, но из-за строптивого характера (большой любитель справедливости) его нередко переводили из одной части в другую. Он побывал в Оренбургских степях, на Дальнем Востоке, на Камчатке, в Забайкалье. В Чите влюбилась в него дочь командира дивизии, а он ей не ответил взаимностью и был отправлен в середине 60-х в Западную Украину, подо Львов, на границу с Польшей, где, по статистике, с бандеровцами покончили еще 10 лет назад. Однако нацисты давали о себе знать – то памятники краской обольют, то письмо с угрозами подбросят.

 – В это трудно было поверить, – говорил Анатолий Федорович. – Но, как оказалось, еще в 1955 году по хрущевскому указу многих из них, более умеренных, выпустили из тюрем по амнистии. Некоторые принялись за старое: днем пашут, сеют, убирают, а ночью берут спрятанное в лесу оружие и идут убивать тех, кто рьяно служил советской власти. Я вскоре убедился в этом не только по напряженной обстановке в приграничной зоне, где отлавливали перебежчиков, шпионов, диверсантов, но и по загадочным убийствам и пропаже людей. Да и собственный опыт заставлял крепко задуматься.

Однажды комбат подполковник Череда вызвал меня к себе и, расстелив на столе карту, сказал, что в лесу под небольшим городком на границе Украины и Белоруссии, по оперативным данным, бандеровцы хранят оружие, и приказал мне со своей группой разведчиков тайно выдвинуться в квадрат № 17 и проверить этот сигнал. Мне дали план, разработанный в штабе, но я, стреляный воробей, изменил его: подкрадываясь к базе боевиков, разделил свою группу надвое, чтобы взять врага в клещи: одних повел мой зам, старшина Вершков, других я сам. Моя группа попала в засаду, и если бы я не вызвал по рации подмогу, то погибли бы все. Майор Соболь из штаба требовал отдать меня под трибунал, утверждал, что я спьяну выболтал кому-то военную тайну. Но Череда знал, что я не пью, и меня не тронули. Нечто подобное случилось вскоре снова, и многие поняли, что в штабе завелась «крыса». Нагрянули с проверкой особисты, но я доверительно сказал Череде, что постараюсь разобраться сам. И вечером со своим заместителем и еще одним бойцом проследил за майором Соболем, которому интуитивно не доверял. И не ошибся. Как оказалось, майор тайно похаживал к своей любовнице, местной разбитной красавице Олесе, которая была связана с нацистским подпольем. Майора взяли с поличным.

История вторая

 – И после этого вы сорвались, запили? – спросил я.

 – Нет, другой был случай. В соседнем городке, возле которого располагалась наша вой-
сковая часть особого назначения, бандеровцы организовали стихийный митинг. Время было тревожное, к тому же начались перебои с белым хлебом и другими продуктами. Череда приказал мне со своей группой возглавить войсковую операцию по разгону демонстрантов. Я ехал на первом танке, а Вершков на втором. Пере-
ехали мост через речку и видим: навстречу движется разгневанная толпа с плакатами и криками: «Гони кацапов з Украины! Москаляку на гиляку!»

Впереди женщины, дети, старики, они, эти волки, прятались сзади за их спинами…

Ефимцев замолчал, закрыл руками лицо. Когда он опустил руки, в его глазах блестели слезы.

 – Я остановил танк, – продолжал он охрипшим голосом. – Ко мне подбежал Вершков, спросил: «Что будем делать, командир? Может, пальнем для острастки?» Я сказал, чтобы поворачивали назад.

Он снова замолчал. Потом махнул рукой и пошел на дачу своих родственников. Позже я узнал, что он пять суток сидел под арестом, ожидая расстрела. Потом его отправили в Москву, и там старый следователь, седой генерал, выслушав Ефимцева, сказал: «Ты поступил правильно, капитан. Я сделал бы так же».

История третья

 – И ты запил от радости? – спросил я.

Он строго посмотрел на меня:

 – Не только от радости, но и от горя. Когда пришло время оформлять пенсию, потребовалась справка о моей службе на Западной Украине. Послали во Львов запрос. Но самостийники не ответили. Оказывается, они уничтожили наши архивы. И пенсию мне дали по минимуму.

 – А сейчас ты бы тоже остановил свой танк?

Он не ответил. Но я понял, чем силен и одновременно слаб русский человек: своими милосердием, состраданием, сочувствием, своим отчаянным утверждением, что все люди – братья.