Газета
Прямая линия
30 декабря 1941 года стало последним днем оккупации Калуги гитлеровскими войсками, город был полностью освобожден от захватчиков. Особенно упорно немцы удерживали железнодорожный вокзал, так как здесь стояли в тупиках приготовленные к отправке ценные грузы. Их так и не удалось вывезти. С новым годом для города началась и новая полоса жизни…
Анатолий Михайлович Овсянкин – коренной калужанин, в городе прошла вся его жизнь. Многие годы он проработал на моторостроительном заводе. В конце 1941 года ему было шесть лет, некоторые события того времени он помнит отрывочно, но ярко, так, будто это было вчера. Он согласился поделиться с нами своими воспоминаниями.
«Крыш-то нет!»
В ту пору мы жили в доме № 9 по нынешней улице Кутузова, рядом с первой школой, ныне это интернат. В детстве гуляли вверх по улице Ленина, там, где сегодня городская управа, вниз к Оке, вдоль Гостиных рядов...Оккупация для нас началась, когда мы находились на другом берегу Оки, в Рождествено. Дед у меня был со стороны матери «кулак». Там у него стоял большой дом. Раньше было модно располагать на кровати пирамидой подушки: внизу самая большая, на ней поменьше, выше другая, еще поменьше. Очень хорошо запомнилось: заходит фриц – огромный (так нам, детям, показалось, мы-то ростом ему по колено), с винтовкой, ставит ее в угол и сразу, не глядя ни на кого, – брык на постель. В сапогах. В чем был одет. Еще помню, как я у него шомпол украл. Он был в виде алюминиевой насадки, как цепочка.
Помню, как мы идем с того берега реки: я, отец, мать, брат. Отец смотрит на Калугу и говорит, что все сгорело, крыш-то нет! Хорошо помню сгоревшие Гостиные ряды, дом на углу Ленина и Кутузова.
Отец был коммунистом, но остался в городе, не покинул его. Дед прятал его в котельной первой школы. Когда деда раскулачили, он стал там работать истопником. В котельной стояло два или три котла, и было много темных закутков – ужас сколько. В этой же школе был устроен немецкий госпиталь.
Очень хорошо помню: как только немцы вступили в город, а мы вернулись в Калугу, входит к нам в квартиру незнакомый мне дед – такой корявый, неприятный, и с ним жандармы. Он им показывал, где жили коммунисты, должно быть, знал отца, вот и к нам привел. Отца, конечно, дома не было. Немцы тогда только обшарили у нас квартиру, никого не тронули, не били.
На городских военных улицах
Я часто пропадал в подвалах школы, шлялся по двору. Снова вспоминаются пожары. Между школой и бывшим женским монастырем – «Монастыркой», где раньше располагался архив, стоял тогда красный кирпичный забор. У монастыря что-то горело. Я влез на забор, вижу: идет густой дым, как от автомобильной резины, и откуда-то доносится глухой крик. Не успел толком сообразить, что происходит, как дед стащил меня вниз. Он меня старательно опекал. Так и не знаю, что там произошло…У меня был друг Левка, мой ровесник. Потом он стал кандидатом технических наук, преподавал в вузе в Калуге. Как-то мы нашли с ним советские каски. Я напялил себе ту, которая была с красной звездой, а он обычную, без звезды. Идем с ним по улице от первой школы домой. Вдруг навстречу фриц! Ну, думаю, всё! А он только погладил меня по голове: «Гут, гут, гут». Вот какие парадоксы в жизни случаются. Зато дома мать задала мне хорошую трепку.
Помню немецкое кладбище в сквере Ленина, между почтамтом и Гостиными рядами. Помню людей с табличками, повешенных у Гостиных рядов на чугунных столбах. Что было написано на табличках, я не мог тогда понимать. Помню какого-то старика, бегущего вниз по Воробьевке, и немцев, которые в него стреляли.
У немецкого госпиталя, тогдашней первой школы, работали наши пленные, иногда им удавалось пообщаться с местным населением. Перед самым Новым годом, когда уже началось наступление на Калугу, немцы там выложили бревна и что-то жгли на них. Дед опять меня оттащил, чтобы я не смотрел. Говорили, будто пленных расстреляли и сожгли.
Когда наступали наши, мы не высовывались, прятались.
И во время оккупации, и после мы много шлялись по пепелищам. Другого «развлечения» не было. После освобождения города ловили рыбу на реке, собирали орехи… Сколько раз я прокалывал себе ногу ржавым гвоздем, соткой, – и ничего! Бегали-то босиком и по кирпичам, и по стеклу.
После того как город освободили, отец добровольцем ушел на фронт и вернулся в 1943-м после тяжелой контузии.
Фото из открытых источников.
