"Покров наш спалили до тла"

Cвязь времен

Она прекрасный рассказчик, чувствуется более чем сорокалетний стаж учителя-словесника. Повествование её – безыскусное, честное и ясное, как и вся жизнь этого удивительного человека и интересного собеседника.
Родилась Анна Абрамовна в селе Покров, стоявшем на живописном берегу Угры. После того как разрушили церковь, Покров стали называть поселком. Здесь были просторные, добротные избы с резными наличниками – местные плотники славились на всю округу. Залитый солнцем пойменный луг, богатый грибами и ягодами лес, прозрачная речка... Наша героиня рассказывает о том, как в любую погоду ходила в школу за пять километров, о нелегком крестьянском труде вместе со взрослыми и веселых играх со сверстниками. Этот привычный и понятный мир в один миг рассыпался, словно карточный домик.

Недобрая весть

– 22 июня, несмотря на воскресный день, все работали на покосе, – вспоминает Анна Абрамовна. – Я же была в деревне, брала воду из колодца у дороги. Вижу, едет верховой, военный. Подъезжает и спрашивает, где народ. Объясняю и в ответ интересуюсь, что случилось. А он: «Война началась!» И поскакал на луг. Люди, узнав страшную весть, сразу побросали работу...

Третий брат

– У меня было три брата – Петр, Иван и Николай. Все ушли на фронт. Старшие вернулись живыми, а младший, Николай, погиб. Со своим подразделением он захватил важную высоту и удерживал ее до подхода основных сил. Был представлен к медали «За отвагу», но медаль не получил, погиб. Похоронен в братской могиле в Калининградской области, на границе с Литвой – там на одной из плит мемориала выбито его имя.

От Москвы он дошел до Кенигсберга, хотя на фронт мог и не попасть, был белобилетником. Во время работы на Полотняно-Заводской фабрике ему машиной отрезало пальцы на правой руке. Перед вой-ной жил в Пушкине, под Москвой, и когда немцы были на подступах к столице, пошел добровольцем в ополчение. Служил в армии Рокоссовского. Когда освобождали Сухиничи, он как-то смог отпроситься и добрался в Покров, повидаться с родными. Ночью приехал и той же ночью уехал обратно, на фронт. Помню его высоким, красивым. В длинной шинели с подстежкой. Я его тогда видела в последний раз.

Начало оккупации

– В сентябре мы не учились, убирали урожай, – продолжает женщина. – И уже к тому времени научились по звуку определять фашистские самолеты. Вот копаем картошку и слышим: летит. Те, кто был ближе к лесу, бросились туда. А кто на середине поля – легли в борозды. Немец увидел людей и сбросил бомбы. Но летел он быстро, а поле было небольшим, и все 14 снарядов (мы потом посчитали воронки) упали за его пределы, в лощину. Тогда никто не погиб, но первую бомбежку до сих пор помню.

1 октября пошли в школу – я училась в Звизжевской. А девятого числа наш директор Алексей Иванович Голышев собрал учеников и говорит: «Ребята, берите сумки и разбегайтесь по домам: немцы уже в Николо-Ленивце». И мы побежали. Добрались домой в Покров, а немцы – вот они, следом за нами, на открытых машинах, мотоциклах… Расфранченные – голубоватые шинели из тонкого сукна, в штиблетах, в цветных носках, ярких шелковых шарфах, пилотках. «Бравые» ребята! И сразу кинулись грабить: забирали сало, яйца, сворачивали курам и уткам головы и набивали птицей целые мешки.
Потом систематически наезжали, отбирали скот, вещи, любые продукты.

Солёное горе

– Мы прослышали, что на станции Мятлево находятся целые горы окаменевшей соли – состав разгрузили прямо на обочины железной дороги. А у нас ее не было совсем, и купить негде. И вот мы, четыре девицы и парень, Володя Коркин, решили ее раздобыть. Взяли мешки с лямками, долота, зубила, чтобы долбить соль, и отправились. Дорога дальняя: набрали мешки, а когда возвращались, за полкилометра до Покрова остановились отдохнуть. Это место у нас Рябинками называлось, там дороги расходятся на Дубраву и Дорохи. Мы идем с дороховской дороги, а навстречу на «козырных» (легких, разукрашенных) санках немцы едут на лошади. В то время ходил слух, что они убивают молодых парней допризывного возраста, чтобы те не пополняли армию и партизанские отряды. Вот наш приятель и побежал от них через поле. Они стреляли по нему, как по живой мишени. Володя упал. Мы все видели, но испугались и бросились не к Володе, а домой. Навстречу Володина мать – спрашивает, где сын. Мы рассказали. Собрались люди, пошли к Рябинкам. Володя был убит наповал.

Цена эфирного слова

– У нас сосед жил, Сергей Васильевич Сигунов. Умный дед, грамотный. И горбатый. И был у него единственный на весь поселок приемник с наушниками. Антенна – на шесте, а шест прикреплен к сосне. Мы к соседу ходили слушать передачи, в основном, сводки с фронтов. А оккупанты издали приказ сдать все приемники. За невыполнение – смертная казнь. Гитлеровцы по антенне и определили, у кого был приемник. Схватили деда – и на расстрел. Нас всех из домов повыгнали, чтобы видели, что бывает с нарушителями новых порядков. Поставили Сергея Васильевича на пригорок. Винтовки наизготовку. Шубейка с деда упала, ветром рубаху белую пузырем надувает, кажется, вот-вот унесет. Жена – на колени, умоляет, чтобы не убивали. Старика в последний момент отпустили...

Побег

– К зиме все дома в поселке были заполнены немцами. Одна часть сменяла другую, и людей часто выгоняли просто на улицу. Не дай бог кому-то пережить такое. Голод, холод, нищета. Нам еще повезло: семья оставалась в доме – ютилась на печке, которую оккупанты заставляли топить день и ночь. А перед отступлением гитлеровцы стали угонять людей. Однажды по улице гнали такую колонну, один немец зашел в дом, увидел меня на печке и – «ком, ком!» – выгнал из дома и заставил встать в строй пленников. Я успела только валенки надеть без подошв с калошами не по размеру (их к валенкам привязывали веревкой) да какой-то изношенный пиджачок. Хорошую одежду у нас уже давно отобрали…

У Сорокиных в доме прятался окруженец, его тоже схватили. Поставили нас вдвоем в конец длинной, километра на два, колонны. Я бы замерзла, далеко не ушла…

Сумерки сгущались. Зашли за Покров. А там поодаль от дороги стоял сенной сарай и вокруг него разрослась высоченная малина. И снегу в этой малине намело прямо под крышу сарая. Проходим мимо, а конвоир с собакой вперед ушел. И тут военный, окруженец, говорит:
– Девушка, давайте убегать.
Схватил за руку – и в снег, в малинник. Закопались. Потом отползли за сарай. Никто не заметил. Но что дальше? Домой нельзя, там полно немцев, да к тому же ночью они часовых выставляли – боялись партизан. А ведь мороз! Окруженец пополз к Сорокиным, а я всю ночь в снегу барахталась, ждала, когда уйдут патрули. Сильно обморозила лицо, руки, ноги. Лечили меня потом гусиным жиром, других лекарств не было.

На пепелище

– Немцы, когда отступали, Покров спалили дотла. В Потапове оставалось домов шесть или восемь, в Дубраве два. В этих домах делали нары в два-три уровня. Жили в окопах, блиндажах. Как их строить, показали прятавшиеся в деревнях окруженцы. Еще уцелели две бани. В большой, колхозной, снарядом отбило угол, так дыру заложили навозом, и в бане жило полсела. Другая баня была маленькая, единоличная. Низенькая, топилась по-черному. На полатях в ней разместилась семья хозяев, а на полу – наша. От скученности, антисанитарии все завшивели, многие заболели тифом. Особенно много тифозных было в Потапове. Мы, глупые девчонки, потом им даже завидовали: после болезни у них какое-то время росли курчавые волосы. Меня почему-то болезнь миновала, хотя я и ухаживала за больными.

Фото сайта ksosh3.ru
(Кондровская средняя общеобразовательная школа № 3).